На улице стояла весна; обновлением, жизнью, надеждой лучился апрель 1947 года.
Страна не успела еще надышаться долгожданным миром и остыть после страшной, сотрясшей ее до самого основания войны. Еще в селах не отстроили хаты на месте землянок и пепелищ, еще возвращались из госпиталей домой после долгого лечения тяжелораненые, еще продолжали матери отчаянно и безрассудно ждать пропавших без вести сыновей…
В это самое время в Бобруйске проходило заседание военного трибунала по делам полицаев, пособничавших врагу на Стародорожчине.
…Опущенные головы, согнутые плечи, бегающие глаза — как бы им хотелось просто раствориться в воздухе этого зала, стать вдруг невидимыми и недосягаемыми для приговора, тяжелые слова которого вот-вот упадут в тишину зала!.. Лагеря… Сколько дадут?.. Хорошо хоть не девять грамм свинца в затылок, с 47-го года мораторий на смертную казнь ввели, повезло… В любом случае, милости ждать не приходится, трибунал не жалостлив; холодно и безучастно смотрят из-за стола на подсудимых три офицера с медалями «За победу над Германией» на кителях…
Вот оно каково, оказывается, — ждать своей участи. Страшно. А ведь за годы службы в полиции, казалось бы, навидались и горящих хат, и смерти. Но то — чужая. Совсем другое дело, когда она приближается К ТЕБЕ, стоит за спиной, руку свою ледяную на плечо кладет…
Зябко и жутко было на скамье подсудимых тем, кого привела сюда участь изменника. У каждого она своя, но у всех — позорная и печальная. Все они — каждый по-своему — помогали немцам воплощать на территории оккупированной Белоруссии план «ОСТ»: расчищать для арийской расы жизненное пространство, уничтожать местное население, превращать советских людей в рабов Третьего рейха.
Кто же они были — эти полицаи, в чем их вина и какое возмездие их ожидало?
Долгие десятилетия это оставалось тайной, но сегодня благодаря прокуратуре Республики Беларусь мы можем перелистать страницы записей судебных процессов 50-х годов. Кто-то, может быть, скажет: а нужно ли это спустя столько лет после войны?..
Да; и нужно, и важно, и должно.
Пусть народ знает имена изменников, истории предательства и их неизбежный финал.
Братья Денисовичи
— Давай, выходи, — полицаи подталкивали 13-летнего Виктора винтовками к выходу из хаты.
— Куда вы его?.. За что?.. Пустите, паночки!.. — бросилась к сыну мать — Матрена Лозовская.
— Куда положено. Приказано доставить…
— Лешечка! Ну хоть ты смилуйся! Ты ж наш, свой, левковский!.. Пожалей!.. Да разве ж можно так со своими?.. — умоляла женщина, обращаясь к односельчанину — полицаю Алексею Денисовичу.
Ну да, — он тоже был родом из Левков. Здесь родился и вырос, здесь дожил до 28 лет. Когда пришли немцы и оккупационный режим установился с виду прочно (шел 42-й год), добровольно пошел на службу в полицию. Кормежка, оплата, работа — все устраивало. Опять же — власть, а власть — это сила. Был Лешка, стал господин полицейский. Так что свои-то свои, а служба службой. И нечего тут голосить. Всем известно, что бывает за связь с партизанами и какая судьба у членов их семей. Раньше надо было думать…
Еще в нескольких концах Левков морозный воздух оглашался шумом: на улицу выволокли 45-летнего Данилу Крушного и 42-летнего Савелия Денисовича.
Посадив арестованных на сани, полицаи повезли их на хутор Буровище, подальше от людских глаз. Вскоре тишину январского леса разорвали выстрелы, с вздрогнувших ветвей осыпался иней. Жестокая расправа с беззащитными людьми свершилась.
Что делать с окровавленными трупами, порешили быстро. Не долбить же ради них мерзлую землю!.. Постройку с телами расстрелянных подожгли и направились в обратный путь. Сани буднично скрипели по снегу; в белом лесном безмолвии за спинами полицаев высоко в небо поднимался черный столб дыма…
Спустя пять дней Алексей Денисович с товарищами снова явился в дом, где не находила себе места почерневшая от горя мать расстрелянного Виктора Лозовского.
— Теперь твоя очередь. Арестовывать тебя будем. Пошла, на выход, — приказали полицаи.
— Дайте хоть двери закрою…
— Иди давай. Без тебя закроют…
Денисович самолично отвез арестованную односельчанку в районную полицию, откуда ее отправили в лагерь на станцию Осиповичи — навстречу мукам и неизвестности. Тем временем в опустевшей хате Лазовских полицаи, переворачивая все вверх дном и отыскивая немудреные тайники, азартно делили нехитрый хозяйский «нажиток»:
— А это что — полотно?.. Доброе. И кусок немалый. Пригодится…
— Мука?.. Ишь ты, как запрятала…
— Кожушок почти новый. Как раз моему пацану впору!..
Занятие это было для них привычным: немцы позволяли своим подручным в качестве награды за труды забирать имущество из осиротевших хат. Это было хорошим приварком к зарплате и дополнительным стимулом — вроде премии. Иногда очень даже хорошие вещи попадались. Вот, к примеру, когда забирали на расстрел семейство Хаима Левитина, то сапоги Хаимовы Алексею достались. Отличнейшие, между прочим! Сносу им нету…
Немцы были щедры по отношению к полицаям не зря: работы у тех хватало. Это была не только охрана объектов, аресты, отправка мирных жителей на работу в Германию: доказывая преданность новой власти, приходилось и жизнью рисковать. В январе 43-го, когда партизаны на Дражновский гарнизон напали, Алексей с оружием в руках помогал отстреливаться. Партизан тогда около двадцати человек положили. Вторая атака в апреле была, и он опять же в бою участвовал.
Вообще, весна и лето — чистая страда: операции против партизан в местных лесах идут, облавы, акции карательные. Одних только хат сколько пожгли: почти все Теребуты, Вишневку, Осовец, Липовку, в Щитковичах много… Правда, старались не напрасно: пожитков добротных всем снова досталось немало.
К этому времени подрос и подтянулся на помощь Алексею братишка Семен. Ему девятнадцать исполнилось, пора и на свой хлеб. Вместе братья Денисовичи участвовали в боях против партизан и в карательных акциях против мирного населения.
К этому времени они уже служили в Дражновском гарнизоне: зимой 42-го года с Левковской опорной точки их выкурили партизаны. Казалось бы, и укрепления там прочные построили (Алексей самолично выгонял односельчан на работы), а все же сидели как на пороховой бочке, однажды еле удрали. Ну его к бесу. Дражновский гарнизон и большой, и хорошо укрепленный, там понадежнее будет.
Семен, несмотря на молодость, в службе хорошо себя рекомендовал, проявлял рвение и инициативу. Как-то раз летом возле деревни увидал Улиту Курьянович. Куда, зачем, почему?.. Как-то не больно убедительно она отвечала, не поверил ей Семен. Не иначе как к партизанам направлялась!.. Под дулом винтовки младший Денисович доставил женщину в гарнизон, где допрос провели по всей форме. Добывая правду, полицаи избили ее, поиздевались, только сказать Улите было и правда нечего…
Случается! Но это, опять же, служба: в ней лучше излишнюю бдительность проявить, чем невнимательность. Народишко-то вокруг страх какой шкодливый: то и дело в окрестных деревнях выявлялись неблагонадежные жители. Вот и осенью 1943 года пришлось вместе с «боевыми товарищами» «воспитывать» соседнее Подоресье. Все как обычно, как всегда: хаты спалили, имущество забрали. Работать было нелегко, но выгодно, что ни говори. Уже совсем скоро стали бы братья-полицаи
по-настоящему зажиточными, да только… кто бы мог подумать, что фронт повернется вспять и война покатится назад, на Запад!
Весна 45-го года застала Семена и Алексея Денисовичей в Германии на строительстве укреплений. Когда в город вошли американцы, братья устроились работать… охранниками лагеря для военнопленных гитлеровцев. Из-за проволоки на них смотрели бывшие товарищи по оружию — еще вчера надменные и торжествующие, готовые завоевать весь мир, а сегодня жалкие побежденные. Ну и пусть смотрят. Работалось неплохо: не хуже, чем при немцах. Опять же, кормежка, оплата, обмундирование, при этом хлопот поменьше. Да и на родине наверняка учтут, что они здесь по-своему с фашистами боролись, ошибки осознали…
«Именем Союза Советских Социалистических Республик…» — слова судьи заставили сжаться, воробьями трепыхнулись сердца, секунды растянулись в вечность.
Приговором Военного трибунала войск МВД Бобруйской области от 24.07.1948 г. Алексей и Семен Денисовичи были осуждены по ст. 63-1 УК БССР к 25 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях с поражением в правах сроком на 5 лет с конфискацией всего имущества.
Наказание было сравнительно гуманное и со смыслом: поскольку в трудно поднимавшейся после войны стране требовались рабочие руки, бывшим полицаям дали возможность искупить свою вину ударным трудом.
Сергей Ходько
— Встать, суд идет! Сергей Александрович Ходько! Линейный суд Белорусской железной дороги приговаривает вас к 25 годам исправительно-трудовых лагерей с последующим поражением в правах сроком на 25 лет с конфискацией имущества…
Так, значит.
Вроде как и готовился (знал, что «четвертак» отвалят, не меньше), и все равно — как гром с ясного неба. Двадцать пять лет на лесоповале… Всем известно, какая там жизнь, какая работенка: небо с овчинку покажется. Но зато, если повезет, если суждено выйти… всего пятьдесят один год будет. Еще можно пожить. Как же хочется жить…
Когда началась война, ему было девятнадцать. Немцы пришли в Верхутино уже на шестой день: 28 июня. Что оставалось делать? Жить дальше. Жить, как набежит, и служить новой власти. Выбора не было…
К этой мысли впрямую и обиняками нас подводят те, чья цель — оправдать полицаев и выставить их жертвами обстоятельств.
Нобелевская лауреатка Светлана Алексиевич в своем интервью порталу «Медуза» в феврале 2020 года высказывалась на этот счет так: «Я всю жизнь прожила в стране полицаев. А что такое Беларусь, по-вашему? Тысячи белорусов служили в полиции. Не надо думать, что у нас все уходили в партизаны и только отдельные предатели… Это ведь как происходило? В село заходят немцы, забирают всех молодых ребят — и те становятся полицаями. К тому же дают им еду, хорошую одежду, а рядом мучаются голодные матери, братья, сестры…»
Так ли?
Выбор есть всегда. Он зависит от причины, по которой человек надевал на рукав белую повязку полицая. Кто-то сделал это от безвыходности или страха, а кто-то дождался наконец своего часа, чтобы отомстить ненавистной советской власти, накуражиться над людьми всласть, обогатиться чужим добром. Вели себя соответственно тоже по-разному. Не каждый грабил, издевался, расстреливал, выискивал по хатам евреев, сдавал немцам партизанские семьи. Трибуналы и суды учитывали все обстоятельства. Изучая сегодня материалы процессов над бывшими полицаями, мы можем убедиться в этом — и в том, что приговоры были справедливыми.
…Первый снег вперемешку с дождем затягивал все вокруг редкой белой сетью; однообразно тянулся по обеим сторонам «железки» мрачный серый лес. Сергей привычно шагал по шпалам, внимательно осматривая полотно. Стоп; похоже, стык разболтался. Так и есть… Сняв с плеча гаечный ключ, он аккуратно подтянул крепление и не спеша двинулся дальше. Сколько там еще топать до родного Верхутино?.. Меньше половины пути осталось…
В 42-м парень устроился на станцию путевым обходчиком и был сперва вполне доволен: платили нормально, жить можно. Нельзя было, однако, сравнить эту работу со службой в полиции. Там, конечно, получше: и форма, и довольствие, и оружие…. Полицейские ходили гладкие, важные, уверенные; немцы их привечали, местные побаивались. «Чем я хуже их? — все чаще думал Сергей. — Почему и мне при новом порядке чего-то в жизни не добиться?..»
Такая возможность представилась уже через год.
— Серега!.. Как живешь-то? — окликнул его однажды бывший одноклассник Колька, служивший в полиции с первых дней оккупации.
— Да ничего себе… Живу.
— Так, может, хватит шпалы считать?.. Давай к нам. Я как раз людей на службу набираю…
— А что делать-то надо?
— Полотно между Верхутино и Пасекой охранять. Партизаны, гады, пакостят. Работы хватает…
— Добро, согласен. Когда приходить?..
Беспокойная и небезопасная работа Сергея не испугала: он старательно взялся за дело.
Станция Верхутино была стратегически важным транспортным узлом; по рельсам день и ночь грохотали эшелоны. Партизаны, действительно, так и кружили вокруг дистанции, к которой вплотную подступали обширные леса; приходилось глядеть в оба. В случае диверсии охрана отвечала перед немцами головой. Сергей Ходько возненавидел партизан как врагов, мешающих жить, и в бой с ними шел без колебаний. Рука ни разу не дрогнула.
Как-то в мае перед проходом важного эшелона немцы пустили по железке патруль; партизаны обстреляли его из засады. В виде ответной меры была намечена карательная акция.
Объектом выбрали деревню Добрицу неподалеку от Верхутино, посреди леса. Было известно, что туда наведывались партизаны. Работы ожидалось немного: деревенька маленькая, одно название, горстка дворов…
На заре полицаи с командой карателей подобрались к околице Добрицы и растянулись цепью по периметру. Утренним сонным покоем дышала крошечная деревенька; в лесу перекликались птицы; зеленым туманом распускающихся почек были окутаны деревья.
— Давай, становись. Далеко не отходи. Смотри, чтоб никто не утек.
— Чуть что — стреляй, — вполголоса переговаривались полицаи, окружая дома.
Тем временем каратели с автоматами наизготовку быстро зашагали по деревенской улице. В хате Завацких со скрипом отворилась дверь; младший сын Франак спешил позвать на завтрак соседку.
— Иди ты, сынок, да покличь ее, — попросила мать, заканчивая накрывать стол. — Приезжие они, детей много, своего ничего нет — надо делиться. Так Господь велит. Иди, пока не остыло…
— Сейчас, мама. Я быстро.
Паренек выбежал на улицу. Он не успел заметить черную фигуру с автоматом, не услышал разорвавшего тишину выстрела — просто что-то вдруг сильно ударило в спину, адской болью наполнилась грудь, а потом все вокруг заволокла тьма.
— Божечки, что это? Что это?! — вскрикнула мать, бросаясь к двери. В ту же минуту она распахнулась под ударом сапога; на пороге стоял гитлеровец. За секунду до этого взрослая дочь хозяев Александра успела, схватив детей — Галю и Толика — метнуться за печь.
Оглушительно прозвучала автоматная очередь, скосившая хозяев — Марию и Константина — и старшего сына Виктора. Затопали сапоги; каратель вышел на улицу. Хата наполнилась пороховым дымом. Кто-то из умиравших протяжно мучительно стонал. Накрытый для завтрака стол с еще теплой едой был густо обрызган кровью…
«Молчите, деточки, молчите… — шептала Александра, судорожно прижимая к себе ребятишек. — Сидите тихо…»
С улицы доносились выстрелы и крики; людей убивали там, где настигали, — в домах и на улице.
Раздался характерный треск пламени. Хата стала наполняться дымом. Деревянный дом разгорался, как свеча.
— Мамочка, я не хочу умирать!.. — двенадцатилетний Толик внезапно рванулся из рук матери и бросился к окошку, пытаясь выпрыгнуть. Снаружи раздалась короткая очередь; тело мальчишки повисло на подоконнике. Хату все сильнее охватывало пламя…
Полицаи, стоя в оцеплении, издали наблюдали за расправой. Ничего приятного, конечно, в таких картинах нету, однако делать нечего: служба. Была задача — в оцеплении стоять, вот и стояли. Справились нормально. Никто не спасся. Всего несколько людей из крайних хат в лес успели удрать.
Вот у карателей работенка — действительно не позавидуешь, однако же делают они ее. Работают чисто, быстро. Будет теперь партизанам хороший урок. Часа не прошло, а от деревни ничего не осталось. Одни головешки дымятся…
Они ушли раньше, чем Александра с маленькой дочерью, задыхаясь, выбралась из охваченного огнем дома. Она стала одной из немногих выживших свидетельниц гибели Добрицы…
Сергей Ходько был на службе на хорошем счету, все задания выполнял усердно. В 43-м году поступил на службу в карательный батальон №682 Буглая, который перекинули в район с Гомельщины (там перешла в наступление советская армия).
Александр Буглай — немцам служил «за идею». Его батальон был отлично подготовлен и организован. Воевали буглаевцы профессионально, жестко и беспощадно проводили карательные акции. По цвету маскхалатов, в которых неприметно подбирались к партизанским деревням и устраивали засады, они получили название «белой команды». На Стародорожчине вели бои с партизанами в лесах возле Макарич, Рубежей, Пасеки…
Советская власть за все это по головке не погладит, — думалось Сергею иногда. Не хотелось думать, но — приходилось: по фронту пошли трещины, в войне наметился перелом. Хорошо хоть «белорусский балкон» укреплен надежно, настоящая цитадель, голыми руками не возьмешь. Немцы обещали, что лето 44-го будет спокойным. И тут вдруг в июне — известие: советские войска прорвали линию фронта на юго-востоке, болотами продвигаются к Варшавскому шоссе…
Отступать пришлось в страшной спешке: отряд полиции едва успел унести ноги вместе с немецкими частями.
В польском Радоме Ходько поступил в немецкую военную часть. Служил там, затем в Германии. Уже ясно было, что немцы войну проиграли, прохлопали. Наступление советских войск шло стремительно.
На этот случай у бывшего полицая имелся «план Б». Когда начались последние бои, бросил к чертовой матери оружие, смылся незаметно из расположения части, одежду поменял на гражданскую: сами довоевывайте, герры офицеры…
Вывезенного из Союза народа вокруг было полно, затеряться в этой массе нехитро, а там — поди докопайся до правды.
— Свой я, — объяснял Ходько следователю, комкая в руках кепку. — Меня фашисты в проклятую Германию вывезли. Ненавижу их. Отомстить бы за все, да война закончилась… Позвольте хоть сейчас встать в ряды Советской Армии!..
Почему обман бывшего полицая удался?
Истину не всегда удавалось обнаружить сразу.
Идя буквально по пятам у наступающих регулярных частей, оперативные и следственные органы проделывали огромную работу по выявлению изменников Родины. Кому-то удавалось из этого сита выскользнуть: благоприятствовали послевоенная неразбериха и прочие обстоятельства. И все же чаще всего следствие, пусть не сразу, устанавливало настоящую картину. В случае с Сергеем Ходько это произошло, когда он «благополучно» демобилизовался в 46-м году и уже радовался, что удалось выйти сухим из воды.
…В 42-м году его «карьера» полицая начиналась на железной дороге; там же она и окончилась. Его дело рассматривал Линейный суд Белорусской железной дороги. Эта история измены Родине имела результатом приговор по ст. 63 — 1 УК БССР в виде 25 лет исправительно-трудовых лагерей с последующим поражением в правах сроком на 5 лет с конфискацией имущества.
Продолжение этой повести о преступлении и наказании местных полицаев читайте в следующем номере.
Текст:
Инна КАНДАУРОВА.
Материал для подготовки
публикации предоставлен
прокурором района
Евгением Стахевичем.
